Итак, в Ваших руках оказалась моя книга, но ее материя, удерживающая текст и изображения, привела Вас дальше, побудив проскользить по маршруту в цифровом пространстве. Местом остановки, как это ни предсказуемо, снова будет текст. Лоскуток письма, оставшийся в стороне от основного сочинения, но уцелевший где-то на краю фаусина. В том числе благодаря Вашему взгляду, сплотившему буквы в звучании внутреннего голоса.
Книгу, равно как и настоящую заметку, можно назвать элементами проекта с медиальной структурой. Картографировать все его слои не составит труда, если малость порыться в хрониках сообщества: есть три части, включающие, собственно, философское сочинение с моими комментариями, музыкально-поэтический цикл и давнее эссе, которое можно назвать философско-онтологическим. В центре — «Эстетика распада», где сформулированы понятия и топологии, затем идут музыкальные композиции («Pausa Infinita» и «Декаданс Вавилона»), являющие собой художественно-звуковые интерпретации некоторых идей, аллегорических фигур (вроде ритма, паузы, перегрузки, башни) и собрание ранних интуиций (например, о природе постмодерна). В самой глубине отыщется «Заколдованный мир — колдующий человек» с акцентом на экзистенциальных истоках всего проекта. Все они сошлись в единой экосистеме, распределенные между разными медиа, что дополняют друг друга. Однако далеко не сразу обрели имя.
Предметом читаемого Вами очерка является «переменная», доставшаяся моей работе. Одна из краеугольных и все же неустойчивых данностей произведения. Его заглавие. О нем, его черновых и финальном вариантах я и расскажу, попутно посвящая Вас в прочие нюансы.
Казалось бы, куда без имени? Ведя взором по полкам, мы проходим вдоль надписей на переплетах, цепляясь за примечательные названия, которыми инкрустирован книжный корешок. Обычный и неотъемлемый способ отмежевать и обозначить присутствие уникального, собрав под тканью обложки слова, увенчанные объединяющим их наименованием. Эти внешние атрибуты видны сразу. Содержание же познаётся в процессе, резонируя с ожиданиями: при чтении и даже при письме, навевающем новые идеи, подталкивающем к уточнениям и доработке. Десница вдохновения, известного своим произволом, коснулась и моего заглавия, все-таки входящего в объем сочиненного, а не моментально затвердевшего в виде точки отсчета.
Изначально я знал, что буду писать о трех вещах: об эстетике, современности и городе. Если для Вас мои эссе — давние знакомые, вероятно, Вы встречали работу «Города и повседневность». Ее я разместил в середине книги в качестве второй главы. Подготовив напутствия для написания окружающих её блоков, я решил использовать черновое название «Эстетика естественного шифрования», позаимствовав формулировку из одноименной трансляции. Разговор тогда шел о современности и эстетике, обустраивающей городское и кибер пространство. Выбранное словосочетание показалось мне сравнительно верным и надёжным, не вводящим в заблуждение ни гипотетического читателя, ни меня, автора. А его функция на тот момент могла выражаться следующими словами: напоминать о намерении сказать.
Сказать я намеревался не только о чем-то, но и «как». Сиречь определенным образом. Мне не составляет труда признать влияние на меня немецкого романтизма, забравшегося в слог многих философских трактатов и художественных произведений, с которыми я успел сплести личную читательскую биографию. Кроме стилистических изысканий мне симпатичны эксперименты с формой, попытки выразить вектор мышления, смыслопорождения. В предварительном названии эти увлеченности нашли вполне конкретное отражение, примкнув к впечатлениям от чтения Новалиса и Якоба Бёме. А точнее — к теме языка, преображающего мир.
Текст тоже преображает свой мир, наделяясь чем-то сродни агентности. Возвращаясь к нему, я и, надеюсь, читатель вместе со мной, сможем обнаруживать потребность в расширении. Во вступлении я сравниваю текст с городом-мегаполисом, который бессистемно разрастается, оставляя читателю путы правления и, следовательно, автономию в странствии по улицам рассуждений. При этом вряд ли выйдет назвать текст строго линейным рассказом. Его смысл развивается не последовательно. Логика движения опирается на сеть взаимосвязей, возвратов и переплетений, избегая директивы фабулы. Форма зиккурата, описанная в том же вступлении, определяет динамику восхождения: введение и первая глава еще сравнительно легки, постепенно интенсивность и сложность идей нарастают, пытаясь внушить ощущение подъема на вершину с концептуальным напряжением. Попутно происходят два события: инверсия привычной перспективы: с небес на землю или с вершины к основанию, а также объятие хаотического множества (город-смысл) и высоких абстракций (небо-бесконечность) В этих перипетиях сосредотачивается трагедия современного мышления, разрывающегося между стремлением к высшему и собственными основаниями, между формой и распадом.
Предполагаю, что участие «эстетики» в триумвирате заглавия едва ли озадачивает. Рассуждения об искусстве и форме вполне убедительно сообщают причины введения этого понятия. Что до «естественного шифрования», то поводом стали упомянутые неоромантические умонастроения. «Ученики в Саисе» Новалиса, сочинения Бёме не раз обращаются напрямую или косвенно к образам шифра, заколдовывающего или скрывающего мир. Поверх материи, за ней правит бал реальность символов, постигаемых человеком. Для Новалиса вполне реален подход, именуемый магическим реализмом, способ поэтизации существования, приносящий новые слагаемые в бытие и переставляющий прежние. Для Бёме первична мысль о наполненности мира смыслом по воле Творца. Получается, удел человека — их разгадка. Созвучные идеи характерны для других романтиков и их преемников, например, для Шеллинга, писавшего о тайнописи природы.
Картина, изображающая человеческий мир в моей книге, тоже показывает усилие понимать, истолковывать или дешифровать. Только предмет постижения дается не привычной нам Природой, а той, что я обозначаю в качестве Новой природы, — техникой. Человек продолжает Природу, техника — человека, и постепенно техника заполняет окружающее жизненное пространство. Потому я, руководствуясь техногенными обертонами в слове «шифр» и мотивом естества, обязанным природе, что утаивает себя от взгляда человека, составил словосочетание «эстетика естественного шифрования».
Так я двинулся дальше, перейдя к первой главе, где много места отведено киберпанку. Жанру, на стезе которого мы воображаем будущее. То ли утопическое, то ли дистопическое, само по себе являющееся фантазией и предстающее в фантазме техногенного миропорядка. Одним из главных понятий, к которым я подвязал логику заколдовывания и сокрытия, служит архив. Иная форма сети, которая не столько связывает, сколько концентрирует данные, освобожденные от эмоциональных примесей и, соответственно, от следов субъективности. Архив допускает гетерогенность, он хранит следы преобразований, посредством чего открывает данные или фундамент знаний. Однако также он затеняет, превращая данные в директиву, вечное сейчас, подавляющее различие.
По прошествии времени, а именно в момент работы над разделом про «Дух машины» я пополнил ансамбль понятий на возвышающейся над текстом вершине. «Эстетика естественного шифрования» стала «Эстетикой естественного шифрования: рождением трагедии из духа машины».
Пожалуй, возымело верх легкое и тем не менее различимое предвкушение ницшеанского конфликта, затрагивающего мировоззрение человека. О нём мне еще предстояло сказать. Трагедия столкновения импульсов с человеческим происхождением неизменно мерцает подобно цифровому фону позади вьющихся сюжетов, чья кульминация приходится на послесловие книги. Однако в период сочинения это присутствие под полой было не столь очевидным.
Этап работы над остальными секциями сочинения углубил мое понимание концептуальной подоплёки текста, почти вынуждая говорить о том, что лежало в тайне от меня самого. Я замедлялся, задумывался, готовил новые наброски и неоднократно понимал недостаточность попыток. Находя повод придумать, как подступиться к неясному, поймав в кадре параграфа как дым, так и искру догадки, пока она не истлела, уйдя в котел забвения. Лейтмотив напряжения обзавелся спутниками в лице категорий возвышенного и безобразного, у него появились и пространства, где оно раскрывалось: фаусин, город, архив, цифровой мир, наконец, разные ипостаси мифа.
Обыгрывание названия «Рождение трагедии из духа музыки» показалось мне оправданным способом усилить акцент на технике, имитирующей феномен, что кажется естественным. Акцент на ее стихийном характере, проистекающем из преемственности человеку. Вместе с тем и на проблемах, сопутствующих любым упоминаниям дионисийского, аполлонийского, которые то заслоняют мир, то приоткрывают завесу иллюзий, возвращая полноту жизни.
Ближе к завершению книги у названия появилась альтернатива. Черновой консенсус, на этот раз восходящий не к области интуиций, фантомами проскальзывающих в герметичном авторском мышлении, а к диалогу с издателем, к пересечению проговариваемого и услышанного. То есть вариант более ясный, артикулирующий те грани сочинения, что мне удалось изобразить в презентации придуманной работы.
Возникло название, известное Вам сейчас. Как Вы видите, здесь уцелело понятие «эстетика», обладающее высокой степенью пластичности и позволяющее удобно сочетать его с прочими. Прибавился фокус на техническом аспекте идей, развиваемых в сочинении. Добавилась интригующая формула, помещающая человека в концептуальное пространство. В фаусин — плавильный котел, тигель, где любая твердость приобретает вид текучей субстанции, рискующей навсегда потерять себя. По задумке, сделанный ход должен был откалибровать соотношение ясного и темного в заголовке, сделав соседствующими фигурами вполне предсказуемый и мало понятный образы.
Кроме того, именно на краю фаусина рождается новая трагедия современного человека. Если у Ницше трагедия родилась из сочетания дионисийского и аполлонийского начал, то здесь она следует из взаимодействия человека и машины, культуры и техносферы, порядка и энтропии. Фаусин — пространство, где эстетическое переживание приобретает радикально новый характер: оно связано не с гармонией и не с чистым возвышенным, а с хаосом, распадом и безобразным. Фаусин и есть то место, где Безобразное (хаотичное, бесформенное) смыкается с Возвышенным (необъятным, трансцендентным). В нем эстетические категории сходятся, одновременно скрывая ужас утраты формы и странное величие необузданной свободы.
Как мне кажется сейчас, у меня могла сформироваться привычка к наделению «Эстетики» первенством среди прочих слов. Одновременно я ощущал диссонанс от сплава с эпитетом «техногенная». Он виделся мне ограничительной мерой, сужающей горную реку до фарватера. Мне хотелось обвала, трещины: ощущения высокогорной опасности и рокового порыва, семантически близкого фаусину, обнажающему фронтир символической реальности. Наконец, я беспокоился, что читатель увидит в эстетике функцию технологии вместо способа переживания нового и неопределенного.
Пограничное умонастроение в книге не раз доходило до рубежей смысла. Согласно задумке, следы напряжения должны сопровождать язык, ведущий читателя. Понятия, вырастающие с опорой на них рассуждения, образы и иллюстрации не раз подрывают почву под ногами читающего, постепенно обостряя вопрос о перспективе, занимаемой им. Угрожая потерей путеводной нити, только-только нащупанной в резонансе с привычным. Логика эрозии — следствие напряжения, вобранного текстом, стремящегося реконфигурировать угол обзора. Она послужила ключом к открытию финального названия, где удалось сохранить значимый для меня акцент на эстетике, создать осязаемую, податливую для первого знакомства ассоциацию, и примирить зыбкость фаусина с конкретностью или предельностью речи.
Сообща, нами — мной, дизайнером и издателем — был выбран финальный вариант. Эстетика, сама по себе допускающая бесконечность синтеза, утвердилась в союзе с угрозой любой плотине, сопротивляющейся течению мысли, волнению фаусина, — с распадом. Вторая половина предложила для первой встречи с текстом два концептуальных поля. Первое — цифровой мир и киберпространство, расширяющие перспективы обозримой реальности. И второе — фаусин, точку схождения, одновременно возвышающую человека в сцене триумфа антропоцентризма и низвергающую его в потоки бесконечного человеческого. Между искрящимися потоками кода и ускользающим ландшафтом фаусина Вам предстоит пройти. Как зрителю, как участнику, как голосу, едва сформированному в открытой среде.
